Следы
Евгений Асс
Фрагменты интервью в разных изданиях в период с 1990 по 2006 гг.
«Татлин» СВ№3/4/2006
Поэзия
В мире, помешанном на коммерции и технических инновациях, в архитектуре почти не осталось места для поэзии.
Когда-то, пытаясь в очередной раз упорядочить свой фотоархив, я обнаружил, что огромное количество снимков не попадает ни в один из стандартных разделов типа «здания», «пейзаж» и даже «детали». Это снимки чем-то привлекших мое внимание случайных сочетаний предметов, фактур, материалов, каких-то фрагментов. Эти снимки – самые важные и нужные для меня – я объединил в папку, которую назвал «архитектурное».
В одной из своих статей Петер Цумтор подробно описывает хруст гравия под ногами, скрип входной двери, металлическую дверную ручку и швы между плитками на кухне в доме своего детства. Он говорит об этих детских воспоминаниях как о сильнейших импульсах, постоянно влияющих на его архитектурное творчество.
Это и есть «архитектурное». Это смутное понятие определяет для меня поэтическую составляющую архитектуры. За ним нет ни определенного стиля, ни конкретного формального языка. Оно принадлежит совершенно особому типу профессиональной чувствительности к формам и способам пространственного бытия, обитания (в хайдеггеровском значении этого слова), деталям и подробностям мира. Собственно, эта чувствительность и делает архитектора художником.
Пути современного искусства и архитектуры заметно разошлись за последние полвека. В отличие от архитектуры, актуальное искусство не обеспокоено ни красотой формы (в традиционном понимании), ни конструктивностью, оно критично и иронично по отношению к действительности, склонно более к анализу, чем к синтезу. Оно в большей степени апеллирует к экзистенциальным
Фрагменты интервью в разных изданиях в период с 1990 по 2006 гг.
«Татлин» СВ№3/4/2006
Поэзия
В мире, помешанном на коммерции и технических инновациях, в архитектуре почти не осталось места для поэзии.
Когда-то, пытаясь в очередной раз упорядочить свой фотоархив, я обнаружил, что огромное количество снимков не попадает ни в один из стандартных разделов типа «здания», «пейзаж» и даже «детали». Это снимки чем-то привлекших мое внимание случайных сочетаний предметов, фактур, материалов, каких-то фрагментов. Эти снимки – самые важные и нужные для меня – я объединил в папку, которую назвал «архитектурное».
В одной из своих статей Петер Цумтор подробно описывает хруст гравия под ногами, скрип входной двери, металлическую дверную ручку и швы между плитками на кухне в доме своего детства. Он говорит об этих детских воспоминаниях как о сильнейших импульсах, постоянно влияющих на его архитектурное творчество.
Это и есть «архитектурное». Это смутное понятие определяет для меня поэтическую составляющую архитектуры. За ним нет ни определенного стиля, ни конкретного формального языка. Оно принадлежит совершенно особому типу профессиональной чувствительности к формам и способам пространственного бытия, обитания (в хайдеггеровском значении этого слова), деталям и подробностям мира. Собственно, эта чувствительность и делает архитектора художником.
Пути современного искусства и архитектуры заметно разошлись за последние полвека. В отличие от архитектуры, актуальное искусство не обеспокоено ни красотой формы (в традиционном понимании), ни конструктивностью, оно критично и иронично по отношению к действительности, склонно более к анализу, чем к синтезу. Оно в большей степени апеллирует к экзистенциальным
и феноменальным сущностям, чем к ценностям абстрактной формы. И, как ни странно, именно благодаря этому становится более «архитектурным».
Если, конечно, иметь в виду некую новую, иную архитектуру. Вряд ли случайно тот же Петер Цумтор своим любимым художником назвал не Мондриана, а Йозефа Бойса.
Есть некоторое качество специфической поэтичности жизни. «Поэтично живет человек» - говорил Хайдеггер. Это поэтическое чувство охватывает все подробности жизни. «Бог в деталях» означает не столько красиво нарисованную деталь, но некое понимание того, что все важно, что ни одна линия не может быть проведена без осознания ее глубокого смысла.
Меня в архитектуре интересуют прямые ощущения, своего рода архитектурный эротизм. Такая чувственность возможна только тогда, когда форма очищена от всего наносного. Поэтому свои решения я строю не как иллюстрации чего-то, а как объекты прямого действия. В этом я нахожу сильный лирический и поэтический смысл.
Стратегия
Общепринятая постмодернистская рецептура предлагает немыслимое рагу, рекомендуя смешивать в одном котле сладкое и соленое, сырое и жареное, тухлое и свежее. Вкус притупляется до полной неспособности к различению. В этой ситуации противостояние искусу всеядности оказывается единственной позитивной стратегией.
Я отказываюсь от определения «минимализм», поскольку оно используется у нас для описания определенного рода декорации и просто как модный бренд, который эксплуатируется в коммерческих целях. Мне нравятся простые вещи. То, что я понимаю под словом «простота», - это прежде всего, этическая позиция. Она совершенно не предполагает полной аскезы, замораживания всего и вся до минусовой температуры. В монографии, посвященной работам Буркхалтер и Суми, я определил их творчество как «архитектуру положительного нуля».
Если, конечно, иметь в виду некую новую, иную архитектуру. Вряд ли случайно тот же Петер Цумтор своим любимым художником назвал не Мондриана, а Йозефа Бойса.
Есть некоторое качество специфической поэтичности жизни. «Поэтично живет человек» - говорил Хайдеггер. Это поэтическое чувство охватывает все подробности жизни. «Бог в деталях» означает не столько красиво нарисованную деталь, но некое понимание того, что все важно, что ни одна линия не может быть проведена без осознания ее глубокого смысла.
Меня в архитектуре интересуют прямые ощущения, своего рода архитектурный эротизм. Такая чувственность возможна только тогда, когда форма очищена от всего наносного. Поэтому свои решения я строю не как иллюстрации чего-то, а как объекты прямого действия. В этом я нахожу сильный лирический и поэтический смысл.
Стратегия
Общепринятая постмодернистская рецептура предлагает немыслимое рагу, рекомендуя смешивать в одном котле сладкое и соленое, сырое и жареное, тухлое и свежее. Вкус притупляется до полной неспособности к различению. В этой ситуации противостояние искусу всеядности оказывается единственной позитивной стратегией.
Я отказываюсь от определения «минимализм», поскольку оно используется у нас для описания определенного рода декорации и просто как модный бренд, который эксплуатируется в коммерческих целях. Мне нравятся простые вещи. То, что я понимаю под словом «простота», - это прежде всего, этическая позиция. Она совершенно не предполагает полной аскезы, замораживания всего и вся до минусовой температуры. В монографии, посвященной работам Буркхалтер и Суми, я определил их творчество как «архитектуру положительного нуля».